September 18th, 2009

Our naval ensign!

NS-Ägyptologie und die Juden-/Verantwortlichkeitsfrage

По наводке non_definito ознакомился с весьма примечательным документом – письмом немецкого египтолога Георга Штайндорфа своему коллеге (выступившему в этом случае, по крайней мере, в понимании самого Штайндорфа, в несколько необычном и, быть может, неожиданном для себя качестве) Джону Уилсону от июня 1945 года.

Необходимая справка: Георг Штайндорф (1861-1951) – один из крупнейших египтологов - археологов и религиоведов Германии первой половины ХХ века. Известен, в частности, эталонной публикацией мастабы Ти в Саккара. Редактор одного из ведущих египтологических журналов мира Zeitschrift für ägyptische Sprache and Altertumskunde, издающегося в Лейпциге; там же – профессор по кафедре древней истории. Еврей. Был потрясен принятием нюрнбергских расовых законов 1935 года. В письме основателю «берлинской школы» египетской филологии, создателю «Словаря египетского языка» Адольфу Эрману написал: Я всегда гордился возможностью сказать о себе: civis Germanus sum и не могу перенести, что буду заперт в гетто. Скорее всего, нам предстоит провести оставленные нам судьбой несколько лет в скитаниях по всему миру, будучи лишенными отечества. Здесь, где я честно трудился более сорока лет и где был удостоен всех моих почестей, я не хочу и не могу больше оставаться. Ни одна сила в мире не сможет лишить меня чести; я не хочу жалости, скорее, я жалею других. Но одному я научился в эти дни… ненависти! В 1937 году был вынужден уйти с поста редактора журнала, доставшегося (как считает Томас Шнайдер, изучающий историю египтологии в III Рейхе, под давлением непосредственно Геббельса или его ведомства) состоявшему в СА Вальтеру Вольфу. После «хрустальной ночи» какое-то время скрывался вместе с женой в доме своего ученика Ханса Бонне (будущего автора «Реального словаря истории египетской религии»). В 1939-м смог уехать в США.

Джон А. Уилсон – в 1930-40-е годы директор Восточного института в Чикаго. В понимании Штайндорфа, лицо, облеченное, так сказать, полномочиями представителя американского государства по вопросам, связанным с наукой о древнем Востока.

Collapse )

Честно говоря, не стоит питать иллюзий по поводу жанра этого документа: это донос. Донос, так сказать, «в лучшем смысле слова»: продиктованный убеждением в том, что от людей, перечисленных в нем с негативными характеристиками, действительно исходило зло. Можно сказать, что этот текст выстрадан Штайндорфом в буквальном смысле слова: мы не знаем, плохо или не особенно было его фактическое положение после «хрустальной ночи», зато не имеем никаких оснований сомневаться в его судьбе, оставайся он в Германии в 1942 году: «эвакуация на восток». Собственно, и в 1938-м, после убийства фон Рата и «аризации» образования, как и большинства других сфер квалифицированной деятельности, в Германии для него как минимум не было работы. Однако письмо Эрману показывает, что все необходимые и верные выводы насчет ситуации и ее перспектив Штайндорф сделал еще в 1935-м, когда, по нюрнбергскому законодательству, был объявлен чужаком в своей стране. Письмо же Уилсону говорит о том, что именно его потрясло: то, что с полным основанием он счел злодейством и/или предательством со стороны людей, которых числил своими.

Зло это имеет два измерения – сам его характер и то, от кого оно исходило. О втором не приходится долго распространяться: достаточно просто еще раз назвать имена – Грапов, Кеес, Юнкер. Первое значительно сложнее. Упомянутый мной Томас Шнайдер сформулировал в ходе своих исследований очень важный тезис: национал-социализм (в отличие от советского марксизма) не стремился «освоить» египтологию и ввести в него свою норму – наоборот, чувствовавшие к этому желание египтологи сами «находили дорогу к Движению», причем делали это каждый по-своему. Вольф, судя по всему, был существом вполне погромного типа; фон Биссинг «проникся светлыми идеалами», как Готфрид Бённ (или, если брать более известный, только внегерманский пример, как Гамсун). Довольно легко понять, почему самый длинный и яростный абзац посвящен Герману Кеесу. В нем сошлись сразу два типа, которые Штайндорфу должны были быть ненавистны: сторонник «князей» Веймарской республики, сдавших ее Гитлеру (собственно, Кеес и состоял в Национальной народной партии Гугенберга), и профессор праворадикальных взглядов, каких было огромное число еще в кайзеровской Германии. (По поводу последнего: еще Моммзен составлял поздравительный адрес к юбилею Мольтке от имени немецких городов и ободрял боровшихся за свои права в Богемии австрийских братьев фразой: «Будьте тверды. Доводов разума чешская башка не вместит, но оплеуха дойдет и до нее!» (Seit hart. Vernunft nimmt der Schädel des Czsechen nicht an, aber für Schlage ist auch er zugänglich!). Для Кееса симпатии к нацизму были продолжением его «старогерманских» убеждений, только покрепчавших в «веймарском» культурно-политическом бардаке. Однако вывод из всего этого один – братья-египтологи пошли (в разных вариантах и в разной степени) за нацистами не для галочки, а от души. Это - первый пункт.

Второй пункт состоит в следующем: Рейнгард Гейдрих, как известно, видел свой долг в том, чтобы избавить каждого слабого душой немца (он имел в виду немцев-нацистов) от того сокровенного еврея, о котором он (немец) думает, что тот (данный отдельно взятый еврей) – исключение из общеизвестной истины, что все евреи мерзавцы. Казалось бы, можно было бы ожидать, что для братьев-египтологов-нацистов Штейндорф мог бы стать, от крайности, по старой памяти таким сокровенным евреем; и он даже таковым и стал – но для существа, к которому, по совести, сам должен был относиться с некоторой жалостливой брезгливостью: для фон Биссинга, посвятившего «Историю египетского искусства» Рудольфу Гессу и вылетевшего из НСДАП за наивное письмо с упреком фюреру в недостойной главы великого движения слепоте и мегаломании. У других египтологов, «нашедших путь к Движению», сокровенных евреев за пазухой не водилось: ими ригорист Гейдрих был бы доволен. Ситуация, мягко выражаясь, разочаровывающая, – но, как говаривал патер Браун, «дело обстоит еще хуже». («“Еще хуже?” – Фламбо невольно поежился»).

"Списки Штайндорфа", безусловно, не исчерпывают всю немецкую египтологию, как и она не исчерпывает весь круг его общения. Большинство в этом кругу должны были составлять все-таки не нацистские активисты. Между тем, непохоже, чтобы кого-то среди этих людей, кроме Эрмана, Бонне и фон Биссинга, хотя бы на уровне словесного эмоционального сочувствия волновало положение Штайндорфа, а также, имперсонально, сам вопрос, можно ли безвинно поражать в правах сограждан: кажется, именно отсюда идет то чувство безысходности, которое звучит уже в письме Штайндорфа Эрману! Может быть, полный конформизм в отношении «аризации» и «хрустальной ночи» был в Германии 1938 года и далее стандартом поведения? Вообще-то не совсем. «Германия ужаснулась кошмару еврейских погромов. К евреям подходили незнакомые люди, жали им руки и говорили, что им стыдно за немцев. В трамваях и метро немцы демонстративно уступали место евреям; в магазинах их пропускали без очереди» (Рисс К. Адвокат дьявола: Геббельс. М., 2000. С. 220). Магда Геббельс возмутилась, когда супруг предложил ей выкинуть парадный сервиз, изготовленный фирмой, в которой 1/14 доля акций принадлежала еврею, и злобно спросила: «А что ты станешь делать, если Хельга выберет в мужья еврея?» (Тот, правда, не моргнул глазом: «Тогда у меня не будет дочери!») Значит, на совместимом с человеческим достоинством уровне пьющих пиво работяг и не самой доброй женщины Магды Геббельс среди египтологов (и, весьма вероятно, шире - в локусе немецкого гуманитарного мира, с которым соприкасался Штайндорф) оказался один лишь романтик и друг Гесса фон Биссинг; превысили этот уровень, по наблюдениям Штайндорфа, только не-нацисты – все тот же Бонне и, вероятно, Александер Шарф (тот в том же 1938 году опубликовал рецензию на Вольфа, в которой объяснил, что «политическое событие, хотя бы и масштаба германской революции 1933 года, не может переменить наше понимание цивилизации минувшего в той мере, в какой нам хочет это показать данный автор», – и даже работы при этом не потерял!). Нет сомнения, что, помимо ужаса от опасности (не буду говорить "больше нее", потому что вряд ли больше), египтолога потрясло именно разочарование в сообществе, к которому он принадлежал и которое с такой легкостью перестало заслуживать названия сообщества, и в его представителях, оказавшихся качественно хуже, чем многие, не бывшие египтологами и вообще учеными.

Именно об этом, по сути дела, и ставит в известность Уилсона Штайндорф. Чтобы оценить, насколько сильно его напугали эти негодяи, нужно обратить внимание на дату его письма. В США он с 1939-го, а в войне США, как всем известно, с 1941-го. Капитуляция, как еще известнее, подписана 9 мая 1945 года; Дёниц сотоварищи сел 23 мая; письмо (несмотря на целый ряд просьб to furnish a list of German Egyptologists who have been actively affiliated with the Nazi party) Штайндорф пишет только в июне. Рискну предположить, почему: только 5 июня 1945 года союзники обнародовали Декларацию о взятии верховной власти в Германии, и только с этого момента египтолог окончательно поверил, что больше не является подданным III Рейха. Определение жанру письма я уже дал; но интереснее, какими могли быть его последствия. Не «какими были» (хотя Кеес и Вольф и правда потеряли свои позиции), а именно какими могли бы быть. В 1945 году никто еще не знал, что через четыре года на свет появится Федеративная республика со статс-секретарем Глобке, разрабатывавшим в свое время нюрнбергские законы. В 1945 году произносились страшные слова про «план Моргентау» (аграризация экономики Германии), и карточки немцам отоваривали с предъявлением использованного билета в кино на фильм о преступлениях нацизма. У Штайндорфа не было иллюзий, на какой предмет он свое письмо пишет: чтобы указать американскому ученому, воспринятому явно в качестве должностного лица, who are unfit, in the light of their past activities, to have a part in the scholarly life of the post-war world. Таким образом, его рекомендация в отношении коллег, вошедших в его «второй список», ясна: запрет на профессию в самом серьезном смысле этого слова. Повторяю: там Грапов (в 1945-м еще не завершено издание берлинского «Словаря египетского языка»), Кеес (по рекомендациям Штайндорфа, ему вообще бы сесть - еще не вышли исследования о Книге мертвых, о жречестве Позднего времени, новые издания Götterglaube… и Totenglauben…), Юнкер (еще не изданы Giza VIII-XII), Рёдер (он и под раздачу-то попал "заодно", для очистки совести - еще не изданы результаты десятилетних раскопок в Гермополе, ведшихся и при нацистах). Личного характера своих оценок Штайндорф не скрывает (интересно было бы представить, как это Кеес мог на самом деле "явно и тайно" вредить республике и чего плохого в самом факте, что он саксонский помещик и офицер WWI?) Вправе ли Штайндорф был писать это письмо?

К сожалению, судя по тому, что уже было сказано, похоже, что да. Его позиция явно сводилась к следующему: если по его наводке американцы решат, что немецкая египтология «наработала» на закрытие лавочки (по крайней мере, на половину списочного состава), то так тому и быть. В принципе, в лавочке так или иначе много кто остался бы (хотя положительный «первый список» Штайндорфа по научным показателям его состава видимо слабее одиозного «второго»!); но будь даже иначе, его бы это не остановило. Реально поплатилось и меньше людей, и в гораздо меньшей степени, чем можно было ожидать сразу после войны: так, собственно говоря, и «план Моргантау» отошел в область риторики, как только стало ясно, что Германия ужас как всем нужна по обе стороны железного занавеса. Однако ни «гугенберговщины» Кееса, ни фраз, подобных процитированной фразе Моммзена, ни от одного немецкого профессора сегодня можно не ожидать: кто был в Германии, хорошо это себе представляет.

В основном потому, что в 1960-80-е за такие фразы сажали. Не обязательно по наводкам, подобным письму Штайндорфа, но волей оккупационных властей, основанной на тех же побуждениях, к которым Штайндорф апеллировал, - на стремлении раз и навсегда избавить немцев, но прежде всего их врагов в двух войнах, от повторения «двенадцатилетия».